Глава 3: Новый дом
Итак, подведём итоги.
Меня назначили в особый отряд. Особый. Самому не верится, если честно, но что есть то есть. Наш «капитан» — тот самый, из тени, с повязкой и взглядом, от которого хочется проверить замки на всех дверях — провёл какое-то вступление. Я не вслушивался. Не потому что было неинтересно, а потому что я всё ещё переваривал сам факт, что меня куда-то назначили, а не вежливо выпроводили за ворота.
Бог знает, что мы вообще будем делать. Задания? Миссии? Патрулирование? Никто не уточнил, а я не спрашивал. Спрашивать — значит проявлять интерес, а интерес — это первый шаг к вовлечённости. А мне бы этого хотелось избежать.
Наш ответственный «капитан» даже не удосужился довести нас до казарм. Просто исчез — я даже не заметил, в какой момент. Был — и не стало. Как будто тьма сложилась обратно и забрала его с собой.
Эту задачу взяла на себя алая девушка.
— Рея, — представилась она, не оборачиваясь. — Капитан первого отряда.
Тоже капитан. По логике вещей, она должна была заниматься обустройством своего отряда — первого, который наверняка был куда больше и куда важнее нашей сборной странностей. Но почему-то она шла впереди нас, уверенно и привычно, будто уже проходила этот маршрут не раз.
Сначала — к складу, где хранились наши вещи. У меня был мешок с одеждой и меч. У Тавоса — колчан и небольшая сумка. У Гарамеха — ничего, кроме того, что на нём, то есть чана и штанов. Аталла забрала свой дорожный мешок молча и аккуратно, будто в нём было что-то хрупкое. Варкус… у Варкуса вещей не было вообще. Только молот, который он, видимо, считал достаточным имуществом для полноценной жизни.
Потом — через корпус, мимо шумных коридоров, где новобранцы уже обживались в своих казармах, смех, голоса, звон посуды. Нормальная армейская жизнь, которая кипела за каждой дверью.
А мы шли дальше.
И дальше.
Корпус становился тише. Коридоры — уже, потолки — ниже. Краска на стенах поблёкла, а факелы горели через один. Рея вела нас в самый дальний угол здания — туда, куда, судя по всему, давно никто не заглядывал.
Наконец она остановилась перед дверью — тяжёлой, деревянной, с потускневшей табличкой, на которой я не смог разобрать надпись.
— Ваша казарма, — сказала Рея. Без церемоний. Открыла дверь и отступила в сторону.
Я ожидал пыль, паутину, может крысу-другую. Что угодно, соответствующее состоянию коридора снаружи.
Внутри было чисто.
Просторная комната с высоким потолком. Пять коек, заправленных свежим бельём. Тумбочки. Стол посередине. Окно, выходящее на задний двор, через которое падал вечерний свет. Всё аккуратно, всё на месте — как будто кто-то готовил это помещение заранее.
Ровно пять мест.
Не четыре. Не шесть. Пять.
…Они знали?
Нет, ерунда. Наверное, просто стандартная казарма, а пять коек — совпадение. Наверное.
Гарамех ввалился первым, прогрохотал через всю комнату и рухнул на дальнюю койку — ту, что у стены, подальше от окна. Чан он не снял. Я даже не знал, снимает ли он его вообще. Через секунду из-под чана донеслось довольное бурчание — видимо, койка прошла проверку.
Тавос выбрал место у двери — ближе всего к выходу. Тихо, без комментариев. Положил лук рядом, в пределах вытянутой руки. Привычка? Или паранойя? С ним было сложно понять.
Аталла вошла последней. Провела пальцами по стене — медленно, считая шаги от двери. Дошла до угловой койки, той, что дальше всего от Гарамеха, и остановилась. Положила мешок. Выпрямилась.
Варкус посмотрел на неё. Потом на открытое пространство вокруг её койки. Потом — молча, без единого слова — подошёл к тяжёлому шкафу, стоявшему у стены, и сдвинул его. Просто взял и передвинул, как будто это была тумбочка, а не дубовая махина в полтора человеческих роста. Поставил его так, чтобы он отгораживал угол Аталлы от остальной комнаты. Получилось что-то вроде перегородки — не стена, но достаточно, чтобы обозначить личное пространство.
Аталла повернула голову в его сторону.
— Зачем? — спросила она. Коротко, без враждебности, но с тем осторожным тоном, каким разговариваешь с незнакомцем, который сделал что-то неожиданное.
Варкус помолчал. Когда он заговорил, голос оказался низким и на удивление мягким — не громыхание, которого я ждал, а ровный, спокойный бас, как будто где-то глубоко внутри горы заговорил ручей.
— У нас в краях так принято, — сказал он. — Не подстать даме спать без прикрытия.
Я чуть не поперхнулся.
Даме?
Великан в зверином черепе, с молотом за спиной, в броне из костей и камней — только что сказал слово «дама». Не «девчонка», не «эй, ты», а дама. С такой естественной вежливостью, будто это было единственно возможное обращение.
Аталла молчала секунду. Потом уголок её губ дёрнулся — совсем чуть-чуть.
— Спасибо, — сказала она. Тихо, но без привычной нейтральности. В этом «спасибо» было что-то настоящее.
Варкус кивнул и сел на свою койку. Она жалобно скрипнула.
Я пересмотрел свои выводы. Когда я увидел Варкуса — черепа, молот, нечеловеческие размеры — я автоматически поставил его в ту же категорию, что и Гарамеха. Два бугая, только один громкий, а другой тихий. Оказалось — нет. Гарамех был бездомным котом. А Варкус… Варкус был чем-то другим. Что-то в его манере двигаться, в том, как он заметил чужую неловкость и решил её молча — говорило о воспитании. Странном, может быть. Явно не городском. Но воспитании.
Интересная компания собирается.
Мне осталась койка у окна — между Тавосом и великаном. Я сел, бросил мешок на пол и посмотрел на своих… как их теперь называть? Сослуживцев?
Гарамех уже храпел. Аталла разбирала вещи за шкафом. Тавос сидел неподвижно, глядя в стену. Варкус дышал.
Рея стояла в дверях, наблюдая за нами с выражением, которое я не мог разгадать. Потом кивнула — скорее самой себе — и ушла.
Дверь закрылась.
Я долго не усидел.
Уложил вещи — много времени это не заняло, у меня их было негусто — и вышел в коридор. Сидеть в комнате с храпящим Гарамехом и молчащим всеми остальными не хотелось. Мне нужно было подумать. Или хотя бы сделать вид, что я думаю, пока ноги несут меня куда-то.
Я бродил по корпусу без цели, сворачивая наугад. Коридоры, лестницы, переходы — всё сливалось в один бесконечный лабиринт из камня и дерева. Странное ощущение: я был здесь впервые, но что-то в этих стенах казалось… не то чтобы знакомым. Скорее — узнаваемым. Как запах, который не можешь определить, но точно где-то чувствовал раньше. Будто пришёл домой после долгого отсутствия и обнаружил, что всё перестроили — но фундамент остался тот же.
Ладно. Наверное, все казармы похожи друг на друга.
Корпус жил своей жизнью. Где-то новобранцы уже отмечали вступление — из-за одной двери доносился смех и звон кружек, из-за другой — нестройное пение, которое с трудом тянуло на боевой гимн. Другие относились к делу серьёзнее: я видел ребят, которые уже чистили оружие, раскладывали форму, что-то записывали. Нормальные люди, с нормальным энтузиазмом, которые знали, зачем пришли.
Я смотрел на них и не мог понять, что чувствую. Радость за них? Может быть. Зависть? Нет. Скорее — отстранённость. Как будто наблюдаешь за праздником через окно, стоя на улице.
Ноги вынесли меня в другую часть корпуса — старую, парадную. Коридор здесь был шире, потолки — выше, а стены увешаны портретами. Генералы имперского корпуса, судя по табличкам. Масло на холсте, тяжёлые рамы, позолота. Люди в мундирах смотрели со стен с тем особым выражением, которое бывает только на официальных портретах — не совсем живое, не совсем мёртвое.
Я шёл вдоль ряда, скользя взглядом по лицам. Никого не узнавал. Просто имена и даты.
И остановился.
Предпоследний портрет. Табличка: Криеге Тапфе.
Мужчина на портрете… я не знал его. Точно не знал. Никогда не слышал этого имени, никогда не видел этого лица. Но что-то произошло — что-то, чему я не нашёл объяснения. Ощущение. Тяжёлое, мутное, как будто мне на грудь положили камень. И меч — мой меч, висевший на поясе — дрогнул. Не рука — именно меч. Лёгкая вибрация, которая прошла через ножны и отозвалась в ладони.
Я положил руку на рукоять. Вибрация стихла.
Что это было?
Я посмотрел на портрет ещё раз. Обычное лицо. Обычный мундир. Ничего особенного. Но ощущение камня на груди не уходило.
Я заставил себя отвести взгляд. Следующий портрет — последний в ряду.
Курай Очито.
Наш генерал. Белоснежный. На портрете он выглядел точно так же, как в зале — ни морщинки, ни тени усталости. Как будто время решило обойти его стороной.
— Курай Очито, — прочитал я вслух, просто чтобы заполнить тишину.
И тут услышал голоса.
Дверь в конце коридора — массивная, явно ведущая в кабинет — была приоткрыта. Не распахнута, а именно приоткрыта, на ширину ладони. Достаточно, чтобы звук просачивался наружу.
— …ты точно уверен?
Голос Курая. Ровный, но с нотой, которой не было в его публичных речах. Не сомнение — скорее осторожность.
Я остановился. Не специально — просто ноги перестали двигаться, а уши навострились сами.
— Да не парься, — ответил другой голос, и я не сразу его узнал.
Лёгкий. Расслабленный. Почти ленивый. Ничего общего с давящей аурой из зала, ничего общего с тьмой, которая глотала свет. Если бы я не знал лучше, подумал бы, что за дверью болтает какой-нибудь студент, развалившись на диване.
Доджио.
— Мне такие ребята и были нужны, — продолжил он. — С ними работать намного интереснее, чем с обычными новобранцами.
Я осторожно скосил глаза в щель. Генерал Очито стоял у окна, спиной к свету. Доджио — наш капитан, ходячая тьма, воплощённое давление — лежал на гостевом диване, закинув ноги на подлокотник. Повязка сдвинута на лоб. Поза человека, которому до всего мира ровно ноль.
— Но всё же, — Курай говорил тише, весомее. — Ты ведь понимаешь, что каждый из них…
— Понимаю, — перебил Доджио. Тон чуть изменился — всё ещё лёгкий, но под ним мелькнуло что-то твёрдое. — Поэтому и набрал их к себе в отряд. Я надеюсь, что именно они будут теми, кто…
Он замолчал.
Резко. На полуслове. Как будто воздух в комнате изменился — и он это почувствовал.
— Ладно, Курай, — Доджио сел, и голос его снова стал лёгким, почти игривым. — Пойду-ка я, а то заболтался.
Шаги. В мою сторону.
Уходить. Сейчас.
Я отлепился от стены и быстрым шагом двинулся прочь по коридору, стараясь не переходить на бег — бег выдаёт. Портреты генералов мелькали мимо, каблуки стучали по камню, а в голове крутилось одно: он почувствовал, он знает, он—
— Постой.
Голос за спиной. Негромкий. Спокойный. Совсем близко.
Я замер.
Шаги за спиной — неторопливые, размеренные, как будто он никуда не спешил. Как будто знал, что я не убегу. И он был прав — ноги отказали, словно приросли к камню.
Ладонь легла на моё плечо. Лёгкая, но ощутимая — как якорь.
Я обернулся.
Он стоял близко. Ближе, чем в зале, и без той давящей ауры, без тьмы, без поглощённого света. Просто человек — высокий, худощавый, с повязкой на глазах и чуть склонённой набок головой. И почему-то сейчас, без всей этой театральности, я смог разглядеть его лицо. Обычное лицо. Острые скулы, тонкие губы, лёгкая тень усталости. Ничего пугающего. Ничего такого.
Как будто в зале я видел кого-то другого.
— Ну и как оно? — спросил он.
Я моргнул. Из всех возможных вопросов — «зачем подслушивал?», «кто тебе разрешил бродить?», «ты понимаешь, что это нарушение?» — он выбрал этот.
— …Нормально вроде? — выдавил я. Прозвучало не слишком убедительно.
— Тогда отлично, — он кивнул, как будто мой ответ его полностью устроил. А потом добавил, и тон его не изменился — всё тот же лёгкий, почти будничный: — Но удивлён, что ты пришёл сюда спустя столько времени.
Что-то дёрнулось внутри. Не страх — искра. Горячая, острая, знакомая. Раздражение, которое я давил в себе весь день, всю дорогу до корпуса, всю очередь на отбор, всё время в зале — вспыхнуло разом, как сухая трава от одной спички.
Спустя столько времени.
Как будто это я ушёл просто так. Как будто у меня не было причины.
— Я пришёл за ответами, — сказал я. Быстро, резко, почти не думая. Слова вылетели раньше, чем я успел их остановить.
Он помолчал. Потом ухмыльнулся — не зло, не насмешливо, а с чем-то, что я не мог определить. Может, с пониманием. Может, с жалостью. Может, и то, и другое.
— Понятно, — сказал он. И развернулся. Просто так. Разговор окончен, идём дальше, всего хорошего.
Нет. Не в этот раз.
— Зачем вы назначили меня именно к ним?
Голос вышел громче, чем я рассчитывал. Эхо разнесло его по пустому коридору, и портреты генералов, казалось, чуть нахмурились.
Доджио остановился. Не обернулся — но остановился. Чуть повернул голову, ровно настолько, чтобы я видел край его губ.
— Сам скоро поймёшь.
И ушёл. Тихо, без шагов — как будто коридор просто проглотил его.
Я стоял один, в тишине, между портретами людей, которых не знал, и портретом человека, от которого дрожал мой меч. Раздражение не отпускало. Оно гудело в рёбрах, как натянутая струна, и я знал — знал — что этот разговор ещё не закончен.
«Сам скоро поймёшь».
Ненавижу эту фразу.
Когда я вернулся в казарму, все уже спали. Или делали вид.
Я лёг на свою койку у окна, закинул руки за голову и уставился в потолок. За стеклом темнело. Гарамех храпел. Где-то за шкафом ровно дышала Аталла. Тавос лежал неподвижно, но я был почти уверен, что он не спит — лук по-прежнему был на расстоянии вытянутой руки. Варкус не двигался, но койка под ним тихо поскрипывала в такт его дыханию.
Первый день в имперском корпусе подходил к концу. Завтра, видимо, начнётся что-то. Что именно — понятия не имею.
Но койка была удобной. Это, пожалуй, единственное, к чему у меня не было претензий.